А поутру они проснулись

АНАБАСИС Из всех щелей в армянских варварских землях лезет – прёт! – наших лучших лучников, пращников ослепившее напоследок хлопчато-белёсое семя, набившееся под сёдла, за ворот, за’ щеку… И только я один, похоже, знаю наверное: снег – это та же евксинская сцифомедуза, испарённая солнцем аврелия обыкновенная… Ни один ещё грека не убежал её заливного укуса; ни один водевиль не ограничился водными упражнениями… Значит, скоро – Та’лласса, корабли, итаки, иолки. Восхождение к морю займёт по соседству с Плутархом не менее девяноста локтей прошитой бумаги на чьей-нибудь полке, обладатель которой отрастит себе длинные ногти, будет грызть заусенцы, лысеть поминутно, пить только зелёный чай, спиртовый настой на ежовнике, «Балтику-тройку»… и ещё креплёный мускат; отречётся однажды от рифм, а затем и вовсе обратится к свободно текущей прозе, иногда называя её верлибром и растворяя в ней гранулы памяти; уедет по найму, разделит с чужим народом язык, следом и веру, но с годами начнёт прислушиваться по ночам к неторопливому течению, постукивающему изнутри перстом, точно сельский табиб – в районе запястий и головных полюсов, – различать в этом потоке как бы тирольский глас муэдзина, шум высокородных ручьёв, запах прибитой из ведра пыли по вечерам над туземной частью родного города и ещё – аромат мускусной мечети, если дождь… И наконец, возвращаясь (ведь это теперь не кажется столь невозможным), преодолев бескрайнюю степь, будет плакать при виде арыков и солончаков, или этих трижды три нами...