Ой, ты Аксинья, огонь мой и мука

В полночь Григорий крадучись подошел к стану, стал шагах в десяти. Пантелей Прокофьевич сыпал на арбу переливчатый храп. Из-под пепла золотым павлиньим глазком высматривал не залитый с вечера огонь. От арбы оторвалась серая укутанная фигура и зигзагами медленно двинулась к Григорию. Не доходя два-три шага, остановилась. Аксинья. Она. Гулко и дробно сдвоило у Григория сердце; приседая, шагнул вперед, откинув полу зипуна, прижал к себе послушную, полыхающую жаром. У нее подгибались в коленях ноги, дрожала вся, сотрясаясь, вызванивая зубами. Рывком кинул ее Григорий на руки – так кидает волк к себе на хребтину зарезанную овцу, – путаясь в полах распахнутого зипуна, задыхаясь, пошел. – Ой. Гри-и-иша… Гри-шень-ка!.. Отец… – Молчи!.. Вырываясь, дыша в зипуне кислиной овечьей шерсти, давясь горечью раскаяния, Аксинья почти крикнула низким стонущим голосом: – Пусти, чего уж теперь… Сама пойду!.. Михаил Шолохов «Тихий Дон» ******************************* Полночь глухая над станом повисла, Батя в телеге храпит тяжело. Уголь в золе, словно глаз золотистый, Смотрит на нас, излучая тепло. Женская тень, тихонько ступая Серой фигурой плывёт в тишине. Сердце забилось, грех предвкушая, Это Аксинья крадётся ко мне. Ой, ты Аксинья, огонь мой и мука, Дон притаился, камыш не шумит. Сладкая горечь, лихая казачка, Кровь молодая в жилах кипит! Шагнул я вперед— и прижал её, жаркую, Зубы стучат, и дрожит от желанья нутро. Звёзды над нами сияют не ярко, В небе застыло луны серебро. Словно...