Мы чернеем лицом, во грехе без стыда…

От зари до зари я к тебе прихожу, Словно конь под седлом, от бессилья дрожу. Скулы синью отлили, глаза провалились, Мы в безумном огне дочерна опалились. Забываем про всё и про стыд, и про срам, Мы любовь свою делим теперь пополам. Ах, Аксинья, любовь — как в глубоком запое, Не боимся людей, не ищем покоя. Хуторяне молчат, завидев нас рядом, Мы горим как в аду под людским горьким взглядом. Над кроватью твоей паутины витки, На верёвке над нами висят постирушки. Пахнут руки твои молоком и травой, Я лежу на руке твоей, как неживой. Сладкий пот твой, как хмель, мне шибает в ноздри, Мы с тобою одни в этой душной ночи́. Ты кричишь мне: «Зачем привязался, проклятый? Вынул душу мою, сделал жизнь виноватой! Вот вернётся Степан — кто заступится, Гришка? Сгубила я жизнь, догорела я спичкой!» Мы чернеем лицом, во грехе без стыда, Жизнь течёт мимо нас, как донская вода. Страсть на совесть закрыла глаза, И над нашей любовью нависла гроза. Не таясь, не стыдясь, мы горим в этом пламени, Отдаемся друг другу за закрытыми ставнями. Ах, Аксинья, любовь — как в глубоком запое, Не боимся людей, не ищем покоя. Хуторяне молчат, завидев нас рядом, Мы горим как в аду под людским горьким взглядом. Твои пальцы в кудрях моих жёстких запутались, Мы в грехе, как в тумане густом, укутались. Пусть Степан воротится — расплата придёт, Только сердце моё лишь тобою живёт. Вынимаешь ты душу, зовёшь и клянёшь, Но от этой судьбы никуда не уйдёшь. Ах, Аксинья, любовь — как в глубоком запое, Не боимся людей...