Юлия Друнина. Зинка.

Мы легли у разбитой ели. Ждём, когда же начнет светлеть. Под шинелью вдвоём теплее На продрогшей, гнилой земле. — Знаешь, Юлька, я — против грусти, Но сегодня она не в счет. Дома, в яблочном захолустье, Мама, мамка моя живет. У тебя есть друзья, любимый, У меня — лишь она одна. Пахнет в хате квашнёй и дымом, За порогом бурлит весна. Старой кажется: каждый кустик Беспокойную дочку ждёт… Знаешь, Юлька, я — против грусти, Но сегодня она не в счёт. Отогрелись мы еле-еле. Вдруг приказ: «Выступать вперёд!» Снова рядом, в сырой шинели Светлокосый солдат идёт. С каждым днём становилось горше. Шли без митингов и знамён. В окруженье попал под Оршей Наш потрёпанный батальон. Зинка нас повела в атаку. Мы пробились по чёрной ржи, По воронкам и буеракам Через смертные рубежи. Мы не ждали посмертной славы — Мы хотели со славой жить. …Почему же в бинтах кровавых Светлокосый солдат лежит? Её тело своей шинелью Укрывала я, зубы сжав… Белорусские ветры пели О рязанских глухих садах. — Знаешь, Зинка, я против грусти, Но сегодня она не в счёт. Где-то, в яблочном захолустье, Мама, мамка твоя живёт. У меня есть друзья, любимый, У неё ты была одна. Пахнет в хате квашней и дымом, За порогом стоит весна. И старушка в цветастом платье У иконы свечу зажгла. …Я не знаю, как написать ей, Чтоб тебя она не ждала?! 1944 год